Иной вопрос, насколько реальна была эта защита в быту. И главнае, были ли попытки со стороны церков­ников-практиков поставить дело так, чтобы «своя жена» могла искать защиты у церкви не только тогда, когда катастрофа уже произошла и брак распался, но и тогда, когда с внешней стороны все было цело, а внутри созда­вался для жены ад? Есть признак, что и тут для жены открывалась возможность апеллировать к своему духов­ному отцу.

Кирик с Нифонтом обсуждали такой случай: два мо­лодожена «распустилася» (разошлись) после того, как епископ рассматривал их спор («перед тобою тягавшася») и не развел их, – какую назначить епитимью? Нифонт сказал – не давать причащения тому из них, который «роспускается, а со инем совокупляется», т. е. активному ослушнику; но все же разрешил его причастить, «али [если] он умирати начнет». Это в том случае, если подо­плека только половая. Но если, помимо того, в совмест­ной жизни супругов создавалась невыносимая атмосфера и по другим поводам («велми зло будет, яко не мочи мужю держати жены или жене мужа»), а именно «или долг мног у мужа застанет, а порты ея грабити начнет или пропивает, или ино зло», тогда епитимья на инициа­торше расторжения брака в течение только 3 лет. Харак­терно, что бытовым у наших собеседников явился в пер­вую очередь такой казус, где виновником семейного ада был муж, а инициатором расторжения брака – жена. После этого они, конечно, вспомнили о таком случае, где пострадал муж: «… аже ли жена от мужа со иным, то муж невиноват, пуская». Но тотчас же вновь вер­нулись к жене: если муж ведет себя дома в отношении к ней бесцеремонно, «то жена не виновата, идучи от него»

У собеседников и тени сомнения не являлось, что не только глазок в домашний быт, но и сама альковная за­веса могла быть приоткрыта для церковного ока и жен­ской стороной в поисках и здесь защиты.