Можно сказать, что уже к началу XII в. ни слово «холоп», ни слово «челядин» без дополнительной квали­фикации не выражало ничего, кроме того, что это человек, работающий на господина. Чтобы дать понять, что речь идет о рабе как говорящем животном, теперь надо было прибавить: холоп – «обельный» или сказать просто «обель»; челядин – полный.

«Правосудие митрополичье» рисует такую сценку: «А се стоит в суде челядин-иаймит, не похочет быти а осподарь [т. е. у господаря], несть ему вины [это не преступление], но дати ему вдвое задаток [если вернет задаток в двойном размере]; а побежит от осподаря [не вернув задатка], выдати его осподарю в полницу [в пол­ное холопство]. Аще ли убиет осподарь челядина пол­ного, несть ему душегубства [это не преступление убий­ства], но вина есть ему от бога [только грех перед богом]. А закупнаго ли наймита [убьет] – то есть душегуб­ство». Здесь перед нами два челядина – полный и не­полный. О первом и речи нет, что он может «не похотеть быти у осподаря» – ему остается только тайное бегство, он вечный раб. Для второго вечное рабство уготовано, лишь только он обратится в бега тайком; а пока у него есть верный способ развязать свою связь с осподарем – через суд. Отсюда ясно, что бытовые условия исключали для такого неполного челядина фактическую возмож­ность рассчитывать на добрую волю осподаря получить причитающееся и отпустить расплатившегося по задатку челядина. Но из приведенного текста явствует и то, что осподарь обычно трактует такого челядина как «пол­ного», – вплоть до убийства. А убийство раба в обрисо­ванных Феодосием условиях рабского труда – явление заурядное. Недаром «Заповеди» митрополита Георгия (XI в.) наряду с запрещением в великий пост «седети нога на ногу заложивше» грозили: «Аще кто челядина убиет, яко разбойник епитемью приимет» (это и было наказанием «ему от бога»).