Между тем в изгнании Даниил лишен всего, он «ни­щий», и это-то и создает весь ужас его положения. Теперь он уже не думает, что-то было красное словцо или ги­пербола, когда князь Ростислав в свое время говорил ему, Даниилу: «Лепше [лучше] ми смерть, нижели Курское княжение» (ему предложенное). Даниил и сам теперь может сказать про себя, как и про всякого «мужа»: «Лепше смерть, нежели продоляен живот [продолжать жить] в нищети». Может быть, впервые перед ним встала теперь проблема «богатых» и «убогих», с первых же ша­гов подхваченная церковью на заре феодализации, с ее «творимыми» (подстраиваемыми) вирами и продажами, «резоимством» (ростовщичеством), порабощением и зака­балением всяческих «сирот». Призывая в руководство себе мудрость Соломонову («ни богатества ми, ни убо­жества, господи, не дай же ми: аще ли буду богат – гордость восприиму, аще ли буду убог – помышляю на татьбу и на разбои, а жены на блядню»), Даниил просит князя своего избавить его от нищеты («пусти тучю на землю художества моего»), потому что познал связанное с ней унижение – «богат муж везде знаем есть и на чю-жей стране друзи держит [имеет друзей]; а убог во своей ненавидим ходит; богат возглаголєт – вси молчат и воз­несут слова его до облак, а убогий возглаголєт – вси на нь кликнут» (закричат). По одежке протягивай ножки – «их же ризы светлы, тех речь честна».