Все это в свое время записано было в Киеве про «ру­сина», южанина из полян, втягивавшегося в быт княжеско-дружинной верхушки. Росчерком пера при Ярославе в 1016 г., как думают, к этому праву приобщены были и новгородские «Словении» и «изгой», человек неясного, может быть и племенного, происхождения, укоренившийся в «словенской» столице Можно думать, что и раньше они входили в заметной пропорции в состав той воюющей и торгующей «руси», которая олицетворяла за границей, в Византии, страну северных варваров. В быт этой «руси», например, крепко вошла словенская привычка к «древеной» (деревянной) бане с ее паром, едким «квасом» и «прутьем» (свежим веником), где «бьют ся сами, и [до] того ся добьют, едва слезут ле [еле] живи, и облеются водою студеною и тако оживут». Будто бы еще апостол Андрей с изумлением рассказывал об этом в Риме и уве­рял, что это они «творят по вся дни», «не мучими никим же, но сами ся мучат, и то творят мовенье собе, а не мученье»

Конечно, здесь передано впечатление константино­польского грека X столетия. Недаром в деловом плане оно отразилось и в договоре Олега: «Да приходяче русь слюбное [«слебное», посольскую дачу] емлють елико хо-тяче, а иже приидут гости да емлють месячину на шесть месяц, хлеб и вино, и мясо и рыбы, и овощь и да творят им мовь, елико хотят» В зените побед официальная (послы) и не официальная (гости) «руст.» вдосталь могла намыться по-своему и на берегах Босфора, где ей гаран­тирован был и привычный для нее, не такой уже однооб­разный стол.