В праве, в «Русской Правде», которая тянула смерда кверху и ставила под защиту княжого суда его самого и его имущество, смерд прописан первым: «А в смерде и в холопе 5 гривен» (ст. 26) В литературном же языке мысль рассказчика (о междукняжеских переговорах) бе­жит наторенными путями, и на первом месте там не смерд, а холоп: «…а холопы наша выдайте и смерды» В языке Мономахова «Поучения» «худый смерд» и «убо­гая вдовица» – социологически двойняшки: они одинаново бесправны и беззащитны от «обид» «сильных» лю­дей, и это предмет гордости Мономаха, что он «не давал» в обиду тех и других Мономах, правда, – ведомый про­пагандист смердолюбия. Но вот язык людей, не затрону­тых этой пропагандой. О холопстве Заточник, мы видели, выразился как о звании, «имени» которого «не избыть». А галицкий летописец (XIII в.), рассказывая о двух крупных откупщиках, получивших в держание богатей­шие Коломыйские соляные разработки, говорит о них презрительно и негодующе, как о «беззаконниках, от пле­мени смердья»; они для него, так сказать, «смердье отродье»