Перед нами тут привычная категория рабовладельческого мышления, замешавшаяся в поэтический образ. А образ этот явственно имел в виду не продавцов, на которых нагнал бы панику, а покупателей, к которым обращено все «Слово»: «Здрави князи и дружина, поборая за христьяны на поганыя полки! Князем слава, а дружине аминь!». Певец обращался не к работорговцам, а к землевладельцам, не к перекупщикам, а к потребителям, которых памятники XII-начала XIII в. изображают нам в лихорадочных поисках рабочей силы.
Выше показано, как один из таких возможных покупателей волей неверной судьбы был сам низвергнут в «работное» состояние и лично глотнул полынной горечи в мире трудящихся, «искусил» «зло» подневольного труда. Язык и здесь у Даниила, как в «Слове о полку», отразил еще одну привычную категорию мышления древности. «Работа» (производительный труд) противополагается у него «свободе» (дослуяшться «свободы» или «большие работы»). Да и самое слово «работа» в основе своей имеет «раба»: «работа» означает и «рабство», «ра-бртноо ярмо» – это и рабское и трудовое иго, «работать» (трудиться) и «работить» (порабощать) – одного корня. Работа это страдание: «страда», «страдать»-то же, что труд, работать (ср.: «…а жопка с дочерью, тем страды на 12 лет, по гривне на лето, 20 гривен и 4 гривны купам»). Все ли категории труда влекли за собой формально-юридически рабское состояние, об этом еще будет речь дальше. Но какие бы оговорки и ограничения ни вводило здесь феодальное право, это ничего не меняло в бытовом плане, и личный труд в сознании «свободного» мужа неизменно котировался как признак подчинения и неволи. Соответственно и «свободный» муж как-то не мыслился без раба (и робы), раб – это непременная принадлежность быта «свободных». А те, кто рабов не имел, стремились ими обзавестись правдами или неправдами.