Но истинной пружиной княжеской политики и поведения у Заточника оказываются «думцы», советники: «князь не сам впадает в вещь, но думцы вводят», как и корабли то­пит не море, а ветры. А главное, предмет этой политики и стимул этого поведения – всего только добывание столов в феодальной войне между отдельными группами разрос­шейся Рюриковой династии: «…з добрым бо думцею князь высока стола добудет, с лихим думцею, меншего лишен будет». Конечно, богатство такого князя пред­ставляется Заточнику неисчерпаемым («ни чашею бо моря расчерпати, пи нашим иманием твоего дому истощити»), когда он призывает князя не «сгибать» руки «на подание убогим», «не воздержать злата ни сребра», но «раздавать людем».

Речь шла не о той милостыне, творить которую не­устанно рекомендовала церковь как средство держать в руках массу выкидываемых на большую дорогу или во власть голодной смерти «сирот и вдовиц от велмож по­гружаемых» (которых и без совета Заточника князь «оживлял» «милостию своею»). Когда Заточник говорит о «нашем имаиии» и об «убогих», это рассчитано на чита­теля, весьма далекого от тех «нищих», которых церковь с самого начала наметила в число своих «церковных лю­дей» и за которых в XII в. шла еще борьба между цер­ковью и мирянами, а там и тут их неудержимо влекло в невольное состояние. Своим «убогим» «Слово» Заточ­ника не угрожает еще этой перспективой. Речь шла здесь даже не только о таких «убогих», как он, опальный, а о весьма распространенной тяге свободной молодежи к «службе» в княжеском дворе: «мнози бо оставляют отца и матерь, к нему прибегают» – и здесь, если только князь «щедр», он становится «отцом» «слугам многим», как и «доброму господину служа», есть шанс «дослужиться сво­боды». Это низшего ранга мелкие княжие слуги, кото­рые, чтобы стать на ноги, могли рассчитывать только на щедрость своего князя.