Бывший слуга князя, или дружинник, притом уже пе «отрок», а «муж», у которого «отрочество» было за спиной, а «упость», т. е. молодость, еще не прошла, Даниил оказался «аки древо при пути: мнози бо посекают его и на огнь мечют, тако и аз всеми обидим есмь, зане огражеп есмь страхом грозы твоеа» (княже). Словно «трава блещена, растяще на застении, на ню же ни солнце сияет, ни дождь идет». Окружающее повернулось к нему своей оборотной стороной, иными глазами при­шлось ему взглянуть на жизнь и различить в ней то, чего не видишь, проделывая свой жизненный путь по накатан­ному. Отсюда трещина в мироощущении, настороженность и недоверие к жизни.

Почему отвернулись от потерпевшего «друзья» и «ближний»? Потому, что он не «поставил перед ними трапезы многоразличных брашен». Более того – «бо дружатся со мною, погнетающе [опуская] руку со мною в солило, а при напасти аки врази обретаются и паки [даже] помогающе подразити пози мои; очима бо плачются со мною, а сердцем смеют ми ся». Отсюда вывод: «тем же [поэтому] не ими другу веры, не надейся на брата». Это рассчитано явственно на читателя-ми­зантропа. Но и южнорусский летописец, большой мастер реалистического описания не только феодальных войн, но и эпизодов всякого вида политической борьбы и интриги, при одном таком описании вложил в уста одной княжой дружине такую сентенцию: «Зол бо человек противу [сравнительно] бесу – и бес того не замыслит, еже зол человек замыслит». Заточник, значит, вовсе уж не такое редкое явление со своим пессимизмом относительно людей.