В «Правде» Ярославичей (ст. 33) было записано: «Или смерд умучат, а без княжа слова, за обиду 3 гривны» (продажи). На фоне нашего рассказа эта крат­кая правовая запись говорит вовсе не только об охране княжой прерогативы, не только о прямой защите смерда от расправы-наказания без прямого же полномочия кня­жой власти, но и о том, что это не такая уже новость в правосознании самого смерда. Не могло же быть так, что князья опубликовали закон, а наши смерды его прочитали и из него узнали о новом своем праве. Много крови и бедствий (и некоторое время) понадоби­лось бы для того, чтобы слух о новом, принятом в Киеве, решении мог молнией облететь леса и болота, отделявшие смердов от киевского центра, где в узком дружинном кругу решались их судьбы, и чтобы слух этот крепко осел в сознании масс именно в этой формулировке и именно в дословном ее понимании. Для масс речь шла тут о лич­ном суде князя, а не о суде его слуг.

Рассказ Яна не за­тушевывает, а выпячивает это обстоятельство, влагая в уста волхвов юридически чеканную формулировку заня­той ими позиции в отношении суда «без княжа слова». Эта четкость понадобилась Яну потому, что и в киевских верхах принималась эта, а не иная более широкая фор­мулировка, вероятно, тоже не без умысла. В Киеве одо­лело решение придать ей декларативный характер – ради расширения и укрепления общественной базы княжой власти. Очевидно, Ян и в этом вопросе стоял в оппози­ции к новшествам политического курса. Его рассказ и имеет в виду показать, в какое безвыходное положение неизбежно должен попадать княжой слуга в своей адми­нистративной деятельности, если в центре будут и впредь упорствовать в смердолюбии. И, с его слов, летописец, с видимым удовольствием, приводит дальнейшие подроб­ности о том, как он, Ян, своим умом вышел из создав­шейся по капризу киевских педантов-теоретиков риско­ванной ситуации.