Образ плачущей Ярославны для Заточника неприкосновенен по одному тому, что она княгиня. Но он и ие одобрил бы тех ученых XX в., которые охотно обобщали этот образ и пользовались им для характери­стики высокого уровня нравов XII в. в сфере отношений полов. Особенно не одобрил бы он нажима, который в этом плане сделал, например, М. С. Грушевский на текст «Слова о полку» в строках о Всеволоде и Глебовне. «Ярый тур Всеволод» в пылу битвы забыл все: «Кая рана дорога, братие, забыв чти [чести] и живота и града Чер­нигова, отня злата стола, и своя милыя хоти [возлюблен­ной, желанной] красныя Глебовны свычая и обычая» (привычки и повадки). Ясно, что кто уже оторвался от всего самого дорогого в жизни, – и рана ему ни во что.

Но М. С. Грушевского слишком увлекла поэтическая сти­хия «Слова» с его Ярославной и «русскыми женами», и он уже не может прочесть строки о Глебовне без того, чтобы не заключить с явной натяжкой: значит, «милая жинка» Всеволоду «милее», чем «честь и богатство и высший княжеский идеал великого княжения» (раз она в пере­числении забытого стоит на последнем месте!) А все это пошло от того, что автор «Слова» волком рыскал по гладким тропам «земли», не сворачивая в подлинную жизнь, в ее дебри. Заточнику глубоко претит поэзия столь высо­кого строя. На собравшихся же за княжой трапезой «му­жей» она действовала умилительно. Это два различных восприятия.