У верви есть возможность снять с себя платеж, если убийца совершил свое убийство тайно с целью грабежа, а не в открытой схватке: «За разбойника люди не платят, но выдадят й [т. е. его] всего с женою и с детми на поток и на разграбление». Если же убийство произошло в драке («сваде») или совершено у всех на глазах («явлено»), «на пиру» в пьяном виде, то вервь обязана «помогать», т. е. платить.

Чрезвычайно любопытная презумпция открывается в оговорке (ст. 8), что вервь не обязана помогать тому, «кто не вложиться в дикую виру», а пусть такой «сам платит». Кого разумели здесь? Логически эта оговорка разрушала весь механизм круговой ответственности об­щины по линии убийства. Немыслимо, однако, чтобы за­кон шел на это. Не иначе как здесь разумелся либо чудак, мнивший себя застрахованным от житейской ситуации, когда хочешь не хочешь, а придется ему попасть в убийцы, либо «имовитый» человек, не нуждающийся ни в какой помощи на этот случай. Потому что убий­ство – это самое заурядное явление в описываемую эпоху самозащиты и самоуправства, не говоря уже о разбое. Но и самый «разбой» – термин двуликий. Есть, правда, представление о таком человеке, который «стал на разбои без всякоя свады» – это профессионал разбоя, очевидно, с целью грабежа: от такого все отрекаются, выдают его князю на поток и разграбление со всей семьей, рвут с корнем (ст. 7). Но та же «Пространная Правда» гово­рит и об убийстве «в разбое», по которому виновник рас­плачивается с помощью соседей (ст. 3-5). Или вот, например, «Заповеди» митрополита Георгия (XI в.) при всей своей строгости вообще говорят о человеке, «иже раз­бой сотворит нехотя» (т. е. невольно, невзначай), и назна­чают за это покаяние на 5 лет. Разбой здесь – просто убийство.