Не осудил бы Заточник и ни одного из попавших на страницы «Печерского Патерика» иноков-бедняков, вклю­чая даже, вероятно, и безымянного «портного швеца», над которым Феодосии проделал суровый опыт «послуша­ния», прежде чем тот после ряда уходов на волю и воз­вращений осел-таки прочно в монастыре. Но он, Заточ­ник, не создан для подобных подвигов, он просто лояль­ный христианин. Не то, что другие многие, против которых собственно и направлен резкий выпад в следующих строках «Послания» XIII в.: «Мнози бо, отшедше мира сего во иноческая, и паки возвращаются на мирское житие, аки пес на своя блевотины, и на мирское гонение» (скитание); а именно, они «обидят [обходят] села и домы славных мира сего, яко пси ласкосердии», т. е. обращаются в странствующих приживальщиков богатых домов. А в результате – безобразное, непристойное быто­вое явление: «Иде же брацы и пирове, ту [там, тут как тут] черньцы и черницы и беззаконие: ангельский имея на себе образ, а блядной нрав, святительский имея на себе сан, а обычаем похабен».

Нет нужды видеть здесь какую-либо цитату, как то часто бывает у Заточника. Но в выпаде этом нет ничего и противоцерковного или противомонастырского. Это именно то, что являлось предметом забот, осуждения и беспокойства у самих древнерусских церковников, начи­ная с митрополита Иоанна (XI в.). За чернецами и чер­ницами «Послания» Заточника стояла весьма многочис­ленная и грозная бродячая Русь, отмечаемая памятни­ками XII-XIII вв. как широкое бытовое явление. За всем тем враждебно преподанное у Заточника житей­ское наблюдение: странствующий чернец стал необходи­мой принадлежностью быта господствующего класса – было существенным достижением христианской церкви, может быть не меньшим, чем констатированное митропо­литом Иоанном в конце XI в. внедрение в быт того же класса церковного брака, «благословения и венчания».