Этот пережиток патриархального рабства (полноту власти господина над холопом) целиком приняла и цер­ковь («Правосудие митрополичье»: «Аще ли убиет осподарь челядина полного, несть ему душегубства [это не убийство], но вина есть ему от бога»). Отсюда, каза­лось бы, вытекало, что раб – это instrumentum vocale, неодушевленный предмет, только обладающий даром речи; отсюда отрицание за ним каких бы то ни было нрав личности, гражданской дееспособности. Его свидетельские показания не имеют никакой силы (ст. 66 «Пространной Правды»). Он не имеет никакой собственности и не под­лежит каким-либо государственным штрафам (ст. 46 «Пространной Правды»). За него отвечает господин и, разумеется, волен восполнять издержки, связанные с этой ответственностью, за счет раба (ст. 63-64 и 116 «Про­странной Правды»).

Но жизнь делала свое дело, и эта идеальная (и не специфически русская) правовая конструкция подтачива­лась ею настолько, что само же право иногда вынуждено было искать компромиссного выхода из создавшегося здесь противоречия.