У Мономаха вся политическая система русская зи­ждется полностью на договоре; совсем по В. И. Сер­геевичу с его «договорной» теорией древнерусского строя. Но и вне политики Мономах – кровный сын своего вре­мени. В письме к Олегу есть место, где Мономах уверяет его, что он ему «ни ворожбит, ни местьник», да и вообще «не дай ми бог крови от руку твоею [рук твоих] видети, ни от повеленья своего, – никотораго же брата». И при­бавляет: «Аще ли лжю, а бог мя ведает и крест честный». А ведь это-то и есть клятва, божба: да еще не «речь молвяче», когда клятва сама слетает с уст, а на письме.

На собственном опыте Мономах знал, что значило встретить оппозицию Печерского монастыря или не зару­читься поддержкой епископа, и церковные влияния были неплохо использованы им на пути к Киевскому великому княжению. Давая совет «с любовью взимать благосло­венье» от епископов, попов и игуменов, Мономах и не заикается о спасении души и т. п.: это тоже житейская мудрость, политическое правило, совсем еще не вошедшее в плоть и кровь феодального общества. Отсюда и эпизоды в стиле Ростислава и Мстислава, которые, конечно, не редкость, а бытовое явление: если уж с печерскими ино­ками возможны были такие эпизоды, то что же могло быть с рядовыми церковниками! Отсюда и Мономаховы формулировки относительно церковников: «по силе» «любите и набдите» (в некрологах яе, когда хотели оце­нить покойного князя на «отлично», писали: «преизлиху» любил епископов, попов и черноризцев) и «не устра-няйтеся от них». Последняя формулировка прямо связывается с обличением у летописца Мопомахова яге вре­мени: «Се бо не поганьскы ли [по-язычески] живем, аще в усрящю [встречу] веруем? Аще бо кто усрящет черно­ризца, то возвращается …ли свинью». Такое же суеве­рие относительно встречи с черноризцем и свиньей, как вера «зачиханью», что оно «бывает на здравие главе» (отсюда наше «на здоровье!») Летописец беседовал, ко­нечно, не с народом и не со смердами: эти языческие ужасы цвели в самых верхах. Понятное у ведомого и упорного язычника Святослава Игоревича, теперь это «устранение» от церковников происходит просто от «гор­дости», засевшей и питаемой «в уме» и «в сердце».