Комментируя поведение Антония в момент крестоцелования, летописец кратко припечатал: «…се же молвяше [об Иуде и прочем], лесть тая в собе – бяше бо ро­дом гречин» (у византийских греков искони была на Руси твердая репутация: «… суть бо греци лстиви и до сего дни») Этот-то Святослав и «изверг» потом этого Антония.

А в Суздале в то же время князь Андрей, правда, не «изверг», но все же предал в руки митрополита своего Федорца, владыку, который не только отстоял, к удоволь­ствию Андрея, господские праздники, но, как думают, прямо работал на своего князя, взяв поставление в Ро­стов не в Киеве, а в Константинополе и устроив, таким образом, на севере «автокефальную» кафедру, хоть это и не была еще митрополия, о которой помышлял Андрей. В изложении летописца крушение, постигшее Федорца, было «чудом новым» от бога и богородицы: они-то и «изгнали» этого «злаго, и пронырливаго, и гордаго лестца, лжаго владыку» за то, что тот не захотел «благослове­ния» митрополичьего и не послушался князя Андрея, по­велевшего ему теперь итти «ставиться к митрополиту к Кыеву». Будто бы Андрей делал это, «добро о нем мыслящю и добра ему хотящю», а тот прибег к своего рода локауту: повесил на всех церквах во Владимире замок – и «не бысть ни звоненья, ни пенья по всему граду и в сборней церкви» (что и было «хулой на богоро­дицу», которой посвящен был собор) На этом Федор и сломал себе шею. Он выскочил из упряжки, в которой до того шел дружно с князем, не сумев вовремя остановиться в тот момент, когда князь решил прекратить добиваться церковной самостоятельности за безнадежностью этого дела в Константинополе же.