Как далеко его представление о князе от классиче­ского облика первых, еще языческих властителей империи Рюриковичей, данного в церковных записях «Повести временных лет». Это по Игорь, павший (под Коростенем) жертвой собственных хищнических приемов примучивания славянских племен «многими» данями и соревнова­ния на этой почве между отдельными группами предво­димого князем воинствующего союза дружин. Это и не Святослав, герой дружинного эпоса, гроза степей и «вар­вар», в своих широких политических планах оторвав­шийся от родной почвы («ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабив»), образец увлекательной личной храбрости и чемпион походного искусства, поплатившийся собственным черепом («лбом», из которого была сделана чаша убившими его печенегами) за тот тре­пет, в котором умел держать саму Византийскую импе­рию. В церковной интерпретации непослушный сын (Ольги) и беззаботный отец, Святослав перешел в исто­рическую традицию как прототип запорожца XVI – XVII вв., неотделимым от коня и меча, верным членом дружинного товарищества: «Князю Святославу возрастшю и возмужавгню, нача вой совокупляти многи и храбры, и легко ходя, аки пардус, войны многа творяше. Ходя, воз по себе не возяше, ни котла, ни мяс варя, но потонку изрезав конину ли, зверину ли или говядину [что попа­дется], на углях испек, ядяше, ни шатра имяше, но под­клад постлав и седло в головах; такоже и прочий вой его вси бяху. Посылаше к странам, глаголя: хочю на вы ити».