Вот образцы из новгородской жизни: «В се же лето люте бяше: осминка ржи по гривне [ = пол-лошади] бяше; и ядяху люди лист липов, кору березову, инии молиць [шелуху] истолокше, мятуче [мешая] с пелми и с соломою; инии ушь, мох, конину; и тако другым пад­шим от глада, трупие по улицям и по торгу и по путем и всюду; и наяша наймиты возити мертвеця из города; а смородом [от зловония] нелга вылести [показать нос из дому]; туга и беда на всех. Отец и мать чадо свое вса-жаше в лодыо [т. е. отдавали] даром гостем, ово их измьроша [перемерли], а друзии разидошася по чюжим землям» Или голод 10 г.: «Простая чадь [простона­родье] резаху люди живыя и ядяху; а инии мертвая мяса и трупие обрезающе ядяху; а друзии конину, псину, кошкы; но тех осочивше, тако творяху, ових огнем иж-гоша, а другых осекоша, иных извешаша; ини же мох ядяху, ушь, сосну, кору липову и лист пльм, кто что за­мысли» (выбрал); а наряду с этим шли и грабежи, «где чююче рожь», и продажи родителями детей «одерень ис хлеба гостем» (в полное холопство) Многоизвестные записи под 1024 и 1071 гг. в Лаврентьевской летописи дают нам два примера голодовки, из которых первая кач­нула массу в поисках продовольствия из Суздальщины вниз по Волге на восток в Болгары («и тако ожиша»); а вторая, мы видели, метнула ее вверх по Волге на се­веро-запад: в толпе, сопровождавшей волхвов до Бело-озера, можно видеть лишь одну из групп, вероятно палом­ничавших тогда за «обилием» «от скудости» по наторен­ным направлениям.

Такова одна, и притом немаловажная, из сторон той бытовой обстановки, в которой черпали монастыри свою рядовую и текучую черноризческую массу.