«Устав», значит, предполагал обычным случай обра­щения матери к убийству ребенка преимущественно в браке – из страха перед непричастным к ребенку му­жем. Поповская практика к концу XII в. выдвинула, однако, не прямое убийство, а второй пункт «Заповедей» Георгия об извержении «зельем», что указывает на его бытовое значение по преимуществу. Во всяком случае работа церкви в этой сфере борьбы за жизнь ребенка не подлежит сомнению – независимо от того, насколько она была успешной. Недаром несколько позднее «Псковская судная грамота» (XIV в.) сочла нужным специально ого­ворить (и разрешить не в пользу женщины) такой казус: если истец приедет на двор с приставом «татя иматъ, и татьбы искать или должника имать, а жонка [т. е. хо­зяйка дома] в то время детя вывержет, да пристава учнет головшиной окладати или исца [т. е. предъявит им обви­нение в убийстве], ино в том головшины нет» Едва ли это был случайный или единичный казус, раз потребо­валось его возвести в закон. Материнский инстинкт давно уже имел опору в церкви и претендовал здесь на правовой расширительный вывод.