Да и сам он проделал некоторую эволюцию и приобрел теперь (XIII в.) более четкие социальные очертания: он «дворянин». Прежде того же Заточника легко представить себе переходящим из дружины Игоревой в дружину ка­кого-нибудь Свенельда: ведь именно жалобы на то, что «отроки Свенелжи изоделися суть оружием и порты, а мы нази», подвигнули, по преданию, Игоря на ограбление древлян. Личные качества дружинного вождя и его успехи в предприятиях, связанных с риском, определяли и тягу к нему дружинных элементов. Наследственное боярство, явившееся в процессе феодализации на смену Свенельдам, тяжелело, прирастало к земле, переставало быть гибкой опорой князя, с которым когда-то было свя­зано лично.

К концу XII в. налицо уже четкое деление прежнего дружинного товарищества на «бояр думающих» и «мужей храборствующих» – эволюция, дававшая себя знать в таких эпизодах, как описанный летописцем случай с князем, задумавшим нападение на другого без совета с боярством: «И рекоша ему дружина его, о себе [т. о. без нас] еси, княже, замыслил, а не едем по тебе», а тот, «возрев на децки» (служилую молодежь своего двора), сказал: «А се будут мои бояре». Калибр и природу «бояр думающих» и «мужей храборствующих» можно представить себе для самого начала XIII в. по записи об оснований одного монастыря в Рязанском княжестве: села и земли для содержания его были пожалованы не­сколькими «боярами», земельная же площадь для по­стройки монастырской церкви и зданий была приобре­тена на стороне вскладчину «мужами», собравшими между собой в среднем по 2 гривны с человека (2 гривны – стоимость одной крестьянской лошади). Как и наш Заточник, несомненно эти «мужи» не все были безземельными и, может быть, «держали села», но швы­ряться ими не могли. В массе у них село было скорее предметом социального вожделения, чем заурядного обла­дания.