Но как же быть самим «иереям», попавшим на «мир­ской пир»? Им надлежит «благообразие и с благослове­нием приимати предлежащая» (вкушать все поставлен­ное на стол), но как только начнется «игранье и плясанье и гуденье», тотчас «встать» из-за стола, дабы не «осквернять» свои «чувства» «виденьем и слышаньем». Подобные демонстрации против исконного обычая, пони­мал и митрополит, были не так легки иерейству; это ведь не Феодосии, а хозяева – не Изяславы. Тогда уж лучше или вовсе не ходить («отметатися») на такие пиры, или, попав туда, «отходити» только в случае, если «будет соб­лазн велик и вражда несмирена пщеваньнья мнится» (т. е. когда грозит неминуемый скандал). Насколько труд­ное создавалось здесь положение и для церковного руко­водства, можно видеть из того, с какой осторожностью приходилось ему на первых порах относиться к житей­ским положениям, где можно было опасаться непоправи­мого разрыва, приходилось искать компромиссов, оказы­вать предпочтение «меньшему злу». «Не подобает», например, «сообщатися» или «служити» с тем, кто «опресноком служат и в Сырную неделю мяса ядят в крови й давленину», а вот «ясти» с ними по необходимости («нужею суще»), «Христовы любве ради» не возбраняется. Если уж кто хочет этого избежать, «чистоты ради или немощи», пусть уклоняется от такой совместной трапезы: однако остерегайтесь, чтобы не произошло от того «соб­лазна» или «вражды великой и злопоминанья», «подо­бает от болшаго зла изволити меншее»