Жил он «свято и бого­угодно», потом долго болел и умер. Нашлись два брата, обмывших и «увивших» тело его, как подобает. Два дня лежало тело его непогребенным: «… бе бо убог зело, не имея ничто же мира сего, и сего ради небрегом бысть, бога­тым бо всяк тщится послужити и в животе и при смерти, да наследит что» (чтобы получить что-нибудь из наслед­ства). Два дня о смерти старца не знал и сам игумен, пока ночью не доложил ему о том кто-то с укором: «ты же веселишься». Только на утро следующего дня игумен пошел со всей братией взглянуть на умершего. Что они за­стали умершего в живых и даже получили от него настав­ление, а он потом прожил еще 12 лет, затворившись в пе­щере в полном молчании, – опять-таки не меняет дела?

Можно привести примеры и без тени жестокого или трагического. Хотя бы тот же Григорий, запомнившийся как исправитель татей. Они ведь шли на приманку в за­веденном им в монастыре особом культурном уголке с библиотекой и фруктовым садршом. Или Алимпий, ис­кусный иконописец, писавший иконы на киевский рынок и деливший свой личный заработок на три части: одну «на святыа иконы», другую «в милостыню нищим», а третью «на потребу телу своему». Дело свое он вел совсем независимо от монастыря, но так, что из монахов же заве­лись и посредники, ухитрившиеся брать на его имя за­казы, получать за них вперед и прикарманивать деньги полностью без всякой застенчивости.